Добавлено: 04 фев 2010, 22:41
ДОЧКА ЛАРИОНОВОЙ ПОКАЗАЛА НА ПОРТРЕТ ХРУЩЕВА И ЗАКРИЧАЛА: "ПАПА! ПАПА!"Роман Аллы Ларионовой и Николая Рыбникова достоин того, чтобы считать его одним из самых трогательных в любовной истории ХХ века. Говорят, абсолютного и безусловного счастья не бывает, как не бывает и всепоглощающей, одной на всю жизнь любви. Еще говорят, что в отношениях двоих один любит, а другой только позволяет себя любить, один целует, а другой только подставляет щеку. Пусть так! В их совместной жизни действительно именно она позволяла себя любить, но не становилась от этого менее счастливой. Впрочем, не все в этой истории было просто и однозначно.
Они познакомились еще в институте. Рыбников часто бывал дома у Ларионовых, был знаком с родителями, но на Аллу смотрел почти равнодушно — он был в то время увлечен другой девушкой. "Я плакала по ночам в подушку, — рассказывала Алла Дмитриевна, — а с его стороны не было даже намека. Потом я успокоилась, а Коля, наоборот, загорелся.
Он страдал по ней почти шесть лет... Однажды даже вешаться хотел. Рыбникова буквально вытащили из петли, когда их общий с Аллой сокурсник, Вадим Захаренко, рассказал, что якобы встречается (и не только!) с Аллой Ларионовой. "Хочешь, я тебе ее отдам, — смеялся Захаренко, — забирай!". Рыбников кинулся в драку. В тот раз он сломал себе палец, который неправильно сросся и напоминал ему об этой истории всю жизнь.
Пройдет время, и Захаренко даст интервью одной из центральных московских газет, в котором расскажет о своих близких отношениях с Ларионовой. Но сделает это только после ее смерти, когда она уже не сможет ни согласиться с его словами, ни опровергнуть их...
А после неудавшегося самоубийства Николаю вправлял мозги сам Герасимов. "С ума ты, что ли, сошел?! — кричал он на весь институт. — Это ж додуматься надо — вешаться из-за жабы!". — "Она не жаба, — возражал Рыбников, — она красавица! Она же не виновата, что любит другого!". — "А раз красавица, — строго сказал Герасимов, — завоюй!". И Николай начал завоевывать. "И где бы я ни была, — вспоминала Ларионова, — за границей, на далеком хуторе, в полесских лесах — везде получала от него короткие телеграммы: "Люблю. Целую. Пью твое здоровье". Понятия не имею, как ему удавалось меня разыскивать, но, говоря современным языком, доставал. И достал!".
Они расписались в Минске, где Ларионова снималась в "Полесской легенде", 2 января 1957 года. Рыбников приехал со съемок картины "Высота" 30 декабря и сказал: "Все, лапуся, идем расписываться!". Она подумала, что он сошел с ума: в праздничные дни все загсы закрыты, какая же может быть роспись?! Но 2 января все-таки поехали в загс.
Регистраторша умудрилась не узнать двух самых популярных артистов советского кино, сказала: "Заявление надо за месяц подавать, а так, с бухты-барахты, никто не женится!".
А возле загса эскорт машин, свидетели, гости! Что делать? И тут кто-то вспомнил, что в Минске есть загс, расположенный как раз напротив кинотеатра, — уж там-то наверняка Ларионову и Рыбникова знают, а стало быть, пойдут навстречу. Там их действительно расписали. Это был брак под номером 1 — первый в новом году.
Не обошлось и без курьеза, о котором вспоминала Ларионова: "Регистраторша поставила в мой паспорт штамп и написала: "После замужества фамилия Рыбникова". Я ей говорю: "Что же вы наделали! Вы же мне паспорт испортили". Она так удивилась: "Как, разве вы не хотите взять фамилию мужа?". — "Я, — говорю, — ничего не имею против Рыбниковой, но Ларионова уже состоялась — столько фильмов вышло с моим участием". Тогда она зачеркнула свою запись и написала: "Исправленному верить". Так я до обмена паспортов на новые — уже в 70-х годах — и ходила с почерканным паспортом".
В Дом кино на премьеру "Высоты" они пошли уже вдвоем. И когда герой фильма, которого тоже звали Николай, сказал с экрана: "Ну что, Коля, кончилась твоя холостая жизнь?", весь зал буквально взорвался аплодисментами.
Они прожили вместе 33 года... Трудно заглянуть в чужую жизнь, да, наверное, и не нужно. Ссорились ли они? Конечно. Живые же люди, а в жизни всякое случается, но до мордобоев, по словам самой Аллы Дмитриевны, не доходило — такой сценарий не для них. Ревновал ли он ее? А как можно было такую не ревновать?! Ларионова была красавицей на все времена и всегда нравилась мужчинам. Но если эта ревность и была, то знал о ней лишь сам Рыбников. Жену же он никогда и ни в чем не упрекал — ни в прошлых грехах, ни в настоящих.
Они вырастили двух дочерей — Алену и Арину (Алена работает на телевидении, Арина окончила полиграфический. — Авт.). Когда уезжали на съемки, с девочками оставалась мама Ларионовой Валентина Алексеевна. Однажды родители вернулись домой через месяц, одна из дочек посмотрела на маму и сказала: "Тетя!". Ларионова долго плакала. Тогда в семье решено было повесить на стенку большие портреты родителей. Бабушка показывала на них и внушала девочкам: "Это мама, это папа". Закончилось все конфузом. Однажды Алла Дмитриевна пришла с маленькой Аришкой в детскую поликлинику. И в очереди, сидя у мамы на руках, девочка вдруг показала на висящий на стене портрет Хрущева и закричала: "Папа! Папа!". Спасаться от любопытных взглядов пришлось бегством.
РЫБНИКОВ УМЕР ТАК ЖЕ ТИХО, КАК ЖИЛ, — ПРОСТО НЕ ПРОСНУЛСЯОднажды кто-то из журналистов спросил Аллу Дмитриевну, не жалеет ли она, ведь могла сделать в жизни более выгодную партию. Ларионова ответила: "Судьба, значит. У меня в жизни было много ситуаций и предложений. Но я не жалею. Коля был личностью... А главное, очень любил меня". Рыбников был однолюбом и гордился тем, что его жизнь укладывалась в бесхитростную схему: "Любимая женщина, любимый дом, любимая работа". Алла была не только любимой женщиной Рыбникова — она была его божеством, да и, наверное, всей его жизнью. "Ну представьте себе, — вспоминает Ларионова, — в Москве кинофестиваль, на который приезжают Софи Лорен, Джина Лоллобриджида... А я только родила, да еще кормящая мать — поправилась, выгляжу плохо, по дому хожу в затрапезном халате. Говорю ему: "Коля, сходи посмотри, там такие женщины красивые!". А он отвечает: "Ты что, с ума сошла? Ты лучше!". Я всегда была для него лучше всех. Он вообще был замечательным мужем, любящим и заботливым отцом, хорошим хозяином...".
У них был гостеприимный дом, Рыбников любил принимать гостей и готовить, особенно пельмени. Мог прийти домой и сказать жене: "Лапуся, нашей фартуков побольше!".
Ларионова шла в магазин, покупала ткань, шила. На следующий день, когда приходили гости, Рыбников... надевал на них фартуки и усаживал под своим руководством пельмени лепить. А уж когда много налепят, приглашал всех за стол.
Консервировать очень любил. У него были свои, какие-то особенные рецепты засолки огурцов и помидоров, которые Алла Дмитриевна так и не освоила.
Своеобразным "консервным" рубежом являлся в их семье праздник 7 Ноября, до которого открывать банки не было позволено никому. Николай Николаевич всегда говорил: "Откроем на октябрьские праздники!". В тот год, когда он умер, пришлось открыть раньше — на поминки...
"А каким он был любознательным! — вспоминала Ларионова. — Выписывал кипу газет и прочитывал их от корки до корки. Ему было интересно все, что в мире происходит, до всего было дело. Когда на Кубе в 1962 году случилась революция, он мне сказал: "Лапуся, я еду добровольцем!". А я беременная, мне вторую дочку вот-вот рожать. Говорю ему: "Ты с ума сошел! Ну кому нужны твои подвиги — у тебя же семья!". А он на своем стоит: "Ты не понимаешь, там Фидель Кастро, там Остров свободы!". С трудом отговорили".
В последние годы жизни Рыбников очень тяжело переживал отсутствие работы: в ролях сталеваров и монтажников-высотников его уже не снимали — потребности в таких образах не было, а на возрастные роли он психологически перестроиться не мог, а может быть, и не хотел. Он начал выпивать. Полнел и время от времени вынужден был садиться на диету. Но ролей все равно не было...
Ларионова по-прежнему снималась, не пренебрегая даже эпизодическими ролями. Оказалось, что этой красавице вполне под силу и роли характерные, требующие немилосердного изменения внешности. "В фильмах, — вспоминала Алла Дмитриевна, — я перевоплощалась, как того требовала роль. Например, в картине "Дикий мед" меня вообще сделали дурнушкой. Я перед съемкой носик припудрю, губки с ресничками подкрашу, а режиссер придет, из лужи грязи зачерпнет в ладонь и мне этой грязью по лицу. И в кадр. Чтобы, значит, жизненной правды добиться. Фильм-то о войне, где моя героиня — фронтовой корреспондент. Я на съемках и в лужах валялась, и в окопах ползала, а вокруг танковые атаки, гарь, взрывы, смрад. Конечно, тут уж не до красоты было".
С этой ролью у Аллы Дмитриевны была связана смешная история. Одетая и загримированная, она столкнулась в коридоре киностудии с Рыбниковым. Сначала они ехали вместе в лифте, потом он заглянул в комнату, которую занимала творческая группа картины. Ларионова подошла сзади и измененным голосом сказала: "Николай Николаевич, звонила Алла Дмитриевна, просила вам передать, что обед в холодильнике". Он повернулся, посмотрел, поблагодарил и... пошел прочь. Жену он не узнал.
Незадолго до смерти Рыбникову предложили роль в англо-русском фильме. Он очень обрадовался, похудел, начал учить роль на английском языке. Но, к сожалению, ничего из этого не получилось... Николай Николаевич чувствовал себя все хуже, перенес на ногах микроинсульт. Он умер так же тихо, как и жил, — однажды просто не проснулся. И Ларионовой надо было привыкать жить одной...
_________________
В Индии говорят: "Хочешь узнать человека? Тогда задень его. Человек - это сосуд. Чем наполнен, то и начнёт выплёскиваться из него."